По утрам умирают комарики

Медленно в воздухе сонном

Жизнями маленькими

Опускаются на подоконник

 

По утрам возрождаются птицы

Ровно в четыре тридцать

И откуда-то кошки когтистые

Начинают на крышу валиться

С очень серьезными лицами

 

Валятся кошки на крышу с небес

В эту минуту не спится тебе

 

АД

кар ад жич

чиж да рак

на закате созвездие рак

не спасла борода

от суда

ни на шаг

не уйти вникуда

из блокадного города

улицы

чиж да рак

на закате созвездие рак

удлинняется тень

что ни день

жич кар ад

это смрад

это тени убитых тобой

длинных дней чередой

обернулись

 

сколько соли земли в тебе

сколько хочется

и боль в спине при ходьбе

и колется

 

а мне тебя обволочь

дыханием облаком

и в ночь и в ночь уволочь

волоком с молоком

 

пока ты спишь я шатром

ковром с подушками

полежу вокруг и костром

полижу тебя

 

 

 

1.

 

- У вас нет лица, - сказала такса.

 

Мистер Пи поднялся на цыпочки. В зеркале над камином показалась лысеющая голова.

 

- Как же нет? А это что? – Мистер Пи показал с сторону зеркала.

 

Такса была ниже ростом, чем Мистер Пи, и головы в каминном зеркале ей не было видно, однако логическое чутье подсказывало ей, что отражение у Мистера Пи имелось.

 

- Отражение-то у вас имеется, - сказала она, растянувшись на паркете. – А вот лица нет. Я бы вас без экипажа и костюма и в толпе не узнала! Я вас только по запаху узнаю.

 

Мистер Пи приподнял воротник, как будто бы попытался уловить этот свой неповторимый запах. Затем он нагнулся, почесал таксу за ухом и спросил шепотом:

 

- Да? Ну и чем же я пахну?

 

Такса выскользнула из-под его холодной ладони и отвернулась к окну.

 

- Ох, скукотища! - сказала она спиной, а если учесть, что таксы ходят на четырех лапах, то – дырочкой под хвостом.

 

Мистер Пи нахмурился тем местом, где обычно у людей лица.

Еще

Каждый визит нашего сантехника начинается не с положенных туалета или ванной, а с того, что он перечитывает по складам программки из питерских театров, развешенные у нас в прихожей. Справившись с «Чайкой», он понимает, что «Пьесу без названия» ему уже не осилить, но замолкает гордо, мою похвалу воспринимая как нечто само собой разумеещееся. Мы оба знаем, почему он знаком с кириллицей и помнит несколько фраз по-русски. Но уж слишком это грустная история. Все упирается в голландский закон, по которому сантехнику иностранную подружку не потянуть. Сантехнику полагается жениться на хорошей голландской девушке. И тот факт, что девушке нашего сантехника было уже 50, роли не сыграло.

 

Затем сантехник (я забыла сказать, что он одевается как анархист в кожаную косуху и носит кудрявый чуб с правой стороны, как он сам считает - на манер 30-х годов, вот так:

 

 

 ) просит налить ему моего восхитительного (дорогущего) китайского чая.

 

Возможно, он просто слишком быстро сдал свои позиции. Иначе как человек, знающий толк в зеленом чае, так и остался на всю жизнь сантехником?

С географией пространной,

Где кофе рос нерастворимым,

И чайный лист – неповторимым,

А не в пакете, сшитом скрепкой,

Краситель терпкий

С обещанием жасмина.

 

Раннее (для меня) утро. Еще туман не рассеялся, и в узком промежутке между краем юбки и голенищем сапога зябко. Мимо Восточного парка бренчит полупустой трамвай. Первая Восточнопарковая улица, Вторая Восточнопарковая, Третья. Между Второй и Третьей – Дубовая площадь. На ней – старые дубы, не хуже, чем в Пушгорах, если кто был. Лицом к площади, в непрозрачном утреннем воздухе гордо стоит она, Элизабет Оттер-Кнолл. Я медленно выпускаю свое тепло в жидкую октябрьскую мглу и разглядываю зеленые шишечки хмеля, которым оброс ее фасад. Некоторые полагают, что она покоится на Кладбище Бегства от Сует, под надписью «Элизабет Оттер-Кнолл, основательница Фонда имени Элизабет Оттер-Кнолл», рядом с остальными богатыми амстердамцами. Ведь ей досталось сказочное наследство – от матери-фрейлины при дворе Наполеона, от первого мужа-строителя кораблей («кораблестроителя» слишком напоминает мне название одной некрасивой ленинградской улицы, поэтому я говорю «строителя кораблей»), от дедушки-начальника суда, сводной сестры-католички, свекрови и двоюродной бабки. Но нет, Элизабет Оттер-Кнолл стоит на Дубовой площади, в обворожительном эклектическом наряде конца 19-го века, и смотрит вместившими сотни жизней окнами на дубы. А дубы молча смотрят в безразмерные окна. В одном из окон мелькнула жемчужной сережкой молодая женщина. Улыбнулась моему немому восхищению Элизабет Оттер-Кнолл и стала дальше застилать постель. Я смутилась и убежала за угол. Там из другого окна, едва дотягиваясь до подоконника, на меня уставилась трехлетняя кнопка с небесно-голубыми глазами и в белокурых кудрях. Первые детские визуальные впечатления под резными сводами у Элизабет Оттер-Кнолл! Раньше здесь позволялось жить только женщинам старше 55 лет, разведенным, вдовам или старым девам, обязательно бездетным. Желательно протестанткам, но делались исключения. Проводить ночь за пределами «замка» или приводить на ночь мужчин строго воспрещалось. Всего 16 мест. Теперь здесь 30 квартир, «коммунальных» - то есть, с общей кухней. В эклектическом стиле, под сводчатыми потолками, на гулких лестницах из крашеного в белый цвет прочного дерева, в шишечках хмеля. В подвале – мастерские художников. Элизабет Оттер-Кнолл стоит здесь с 1912 года. Землю она купила за 31 тысячу 995 гульденов в 1894 году, и все свое состояние в два с половиной миллиона гульденов завещала на строительство роскошного приюта для оставшихся на старости лет без средств добропорядочных дам, если и не голодающих, то все равно терпящих лишения. Серо-синий камень, поросший мхом и гордый взгляд витражных вставок, над парадным крыльцом высечено: Элизабет Оттер-Кнолл. Сама она стыдилась, что была зачата вне брака, поэтому не верьте году ее рождения на могильной плите: 1920 (она его выдумала). Не верьте и ее смерти. Элизабет Оттер-Кнолл стоит на Дубовой площади. Внутри только что позавтракали и еще не погасили оранжевый свет.

ПАСПОРТ

 

Борода у мужчины в будочке была как раз такая, на какой обожают спать кошки. (Есть некоторые кошки, которые спят на лице у хозяина). Лицо было тоже абсолютно спокойное. Дальше были рубашка, шерстяной жилет – в общем, уютный домашний комплект. Нижней части туловища у мужчины не было, как у диктора из телевизора, но если бы она была, то она обязательно заканчивалась бы мягкими тапочками.

 

- Я бы хотела подать документы на нидерландский паспорт, - сказала я. «Я бы хотела получить права человека. Понимаете? После всего, всего, всего. Я знаю, что я всего-лишь маленькая собачка, или кошечка, но я заслужила.» Со звоном в ушах я поднимаюсь под потолок, я расту, и вся жизнь моя эмигрантская проносится передо мной как слайд-шоу.