Хочу просто сказать всем, кто завтра придет в Москве на Площадь Революции и Болотную - я мысленно с вами. Сегодня была в российском консульстве, получать паспорт - повязала белую ленточку. Но больше никого с белыми ленточками не было. Друзья эмигранты, давайте же поддержим проснувшихся и очнувшихся наших братьев на родине хотя бы этими самыми белыми ленточками! Если уж нам не оторвать уже задницы и не прилететь в Москву, чтобы стать с ними бок о бок. А если наши новые сограждане в европах и америках будут спрашивать, что это, мол, за ленточки, то заодно и ликбез им проведем о ситуации в России.

И вот еще - гениальный текст моего любимого Доброхотова, перепост всем!

Наконец-то умный человек сформулировал то, что я давно неумело пытаюсь высказать - что именно меня раздражает в большинстве современных молодых россиян, которые даже могут называть себя высокопарным словом "патриот", а на деле в их умах происходит вот что:

Станислав Львовский, шеф-редактор отдела литературы портала www.openspace.ru: Мне кажется, что нужно разделять некоторые вещи. Первая вещь, о которой мы должны говорить, - это разочарование в этой (диссидентской) идеологии. Причем, прежде всего, разочарование интеллигенции. Мы все понимаем, что в какой-то момент все пошло не так, как должно было пойти, не так, как представлялось. Но этого поворота никто не предвидел. Никто не предвидел, что советский интеллектуальный средний класс, который сформировался к концу советской власти, окажется одной из основных жертв дальнейшего развития событий, что он не совсем исчезнет, но обнищает и не получит того, на что он рассчитывал, участвуя пассивно или активно в этом движении. И с этим, как мне представляется, связано то раздражение и разочарование, которое мы наблюдаем в тексте Улицкой отчасти, потому что она тоже является частью этой социальной группы.

Есть еще более важная вещь, о которой мы здесь говорим, что роман Бенигсена является маркером консенсусной позиции пренебрежения, даже не любви, а некоторого пренебрежения к диссидентскому движению советских времен. А оно, в свою очередь, является маркером существенно более широкой ситуации – пренебрежения к моральному действию и моральному суждению вообще, к тому цинизму, который представляется мне основной характеристикой нынешнего, постсоветского общества. Можно говорить дальше о происхождении этой ситуации. Мне кажется, что она является, в свою очередь, симптомом распада больших институтов в российском обществе. Конечно, разговор о распаде больших идеологий и о цинизме можно относить и к западному обществу, и это все правильно, потому что массовизация происходит и в западном обществе, она никуда не девается. Это тоже есть. Но в России, как мне представляется, процесс этот зашел гораздо дальше по историческим причинам. Не углубляясь в исторические причины, мне кажется важным, что никогда моральная норма или высокая социальная норма – следует поступать так, это хорошо, это плохо, она никогда не вырастает, по крайней мере - за короткие исторические дистанции, сама по себе. У нее всегда есть некоторая задающая инстанция. Этой задающей инстанцией могут быть разные институты. В каких-то обществах это оказываются религиозные институты, в каких-то – идеологические, в каких-то вообще все распадается, остается только независимый суд, система правосудия. Какая-то инстанция, которая задает высокую норму.
В нынешнем российском обществе мы живем, как мне представляется, в ситуации продолжающегося распада советских институтов. Не в ситуации возникновения новых, они еще не начали возникать. В этой ситуации эту норму задать некому. И когда я говорю «задать норму», я не имею в виду какой-то тоталитарный или репрессивный способ ее задать: немедленно начать по всем каналам телевидения, а также по репродукторам объяснять, что такое хорошо, что такое плохо. Это, может быть, некий образец поведения, какие-то люди, которых общество в целом воспринимает как нормативный образец. Ничего такого в российском обществе нет. Мне представляется, что все это происходит из ситуации продолжающегося распада, и конец его пока не очень виден, тех советских институтов, которые представляли собой не институты, а их некоторый протез. Это более сложная история. Но на место этого протеза не приходит ничего, и из-за этого все это растекается до состояния протоплазмы, общество теряет структуру, теряет форму, теряет представление о самом себе, представление о собственном будущем. И вот эта ситуация является, по сути, предметом нашего разговора.

Отсюда

слушать здесь

Андрей Пионтковский: А реальный электорат у нас – наверное, человек 10-15. Венедиктов любит их перечислять. Его знаменитая формула: от Сечина и Чубайса. Недавно он дал полный список этого «невидимого политбюро».
 
Михаил Соколов: А вы согласны с этим списком?
 
Андрей Пионтковский: Да, плюс-минус 2-3. Венедиктов очень информирован.
 
Михаил Соколов: Неудобно, что они не стоят на Мавзолее, правда?
 
Андрей Пионтковский: Да. Но больше работы дается политологам. Мы можем погадать.
Кстати, в последнее время Юлия Латынина, замечательная публицистка, я ее очень люблю, обожаю, выступила, и ее любимая тема о том, что быдлу ни в коем случае нельзя позволить выбирать себе руководителей, а особенно в России, а должны быть выборщиками только очень обеспеченные люди. Так вот, латынинская мечта об идеальном государстве, по-моему, у нас полностью осуществилась.
 
Михаил Соколов: Это уже было в 1907-17 году – куриальная Дума.
 
Андрей Пионтковский: Куриальная Дума – это первый шаг к платоновскому идеальному государству. У Платона были мудрецы, а Латынина требует, чтобы самые богатые люди.
Так вот, эти 10-15 членов «политбюро». Давайте встанем на их место. Они неглупые, конечно, люди, они понимают, что оставить Путина еще на один срок – это не то что риск, это продолжение тех совершенно катастрофических тенденций в экономике, о которых пишут уже не какие-то маргинальные оппозиционеры, а солидные люди. Об этом написано в знаменитой статье Медведева «Вперед, Россия!».
 
Михаил Соколов: Статья не им написана, конечно, а спичрайтерами. Он подписался – это главное.
 
Андрей Пионтковский: Это всем ясно. И это большой риск для того государства, которым он правит.
 
Михаил Соколов: Не хочется никому оказаться на «пароходе «Булгария», правда?
 
Андрей Пионтковский: Да. Кстати, в таких ситуациях в истории коммунистической России произносится классическая формула: «Оказался наш отец не отцом, а сукою». И предъявляется другой кандидат.
И здесь абсолютно прав Александр Скобов, когда из мифа 10-летнего о возрождающейся России вынимается ее сердцевина – Путин, да еще вот в таком виде, то рушится все.
Ведь Медведев должен рассуждать очень просто. Сегодня все «сливки» русской интеллигенции нас уверяют: «Давайте будем реалистами, господа. У нас есть выбор только между Путиным и Медведевым. Но Медведев – это меньшее зло».
Но на следующий вечер после того, как Путин будет объявлен не отцом, а чем-то другим, вся эта парадигма исчезает, и Медведев сразу же перестает быть безальтернативным кандидатом.
После демонстрации фильма «Путин. Итоги», который будет снят замечательными кинопублицистами Мамонтовым, Пушковым, Карауловым, тысяча вопросов будет и к самому Медведеву. То есть, убрав Путина, будет очень трудно Медведева безальтернативно избрать президентом теми же методами...

Михаил Соколов: Такое впечатление, что Владимир Владимирович Путин и его новые политологи, политтехнологи, вроде господина Володина, пытаются создать какой-то «мягкий» вариант КНДР, «мягкий кимирсенизм», когда, с одной стороны, есть великий вождь, а с другой стороны, все более-менее сыты, недовольным положено бурчать на каком-нибудь радио, в лучшем случае – они могут покинуть страну. Ведь такая система при нынешних ценах на нефть может существовать.
Да, Россия будет деградировать, но она будет существовать, может быть, даже десятилетия.
 
Андрей Пионтковский: Владимира Владимировича даже не интересует, будет она существовать или нет. Ему бы сейчас день прожить и ночь продержаться. Он категорически не хочет уходить со своей позиции реального авторитарного руководителя страны.
 
Михаил Соколов: Вот тут и вопрос, который ставит господин Скобов, да и другие. Путин – это все-таки реальный диктатор или это выдвиженец некой группировки, который вынужден учитывать многие элементы этой системы власти, который находится под влиянием, который не способен принимать абсолютно самостоятельные решения?
То есть, условно говоря, это «Сталин» сегодня или «не Сталин»?
 
Андрей Пионтковский: Нет, ни один диктатор не обладает абсолютной властью. Тем более, мы живем не в рамках тоталитарного режима... «Альфа-самец» - это было мое определение в статье 2006 года. Он действительно альфа-самец этой стаи, но он вынужден считаться со старшими самцами. И более того, он вынужден маневрировать между двумя группировками.
Например, выборы президента Медведева. Мне недавно пришлось беседовать с инсайдером того времени, очень хорошо информированным, во всех деталях операции «Преемник». Никогда серьезно Путин не рассматривал Иванова претендентом. Это был фальшь-проект. Потому что Иванов и Путин, как он объяснил, - это одни и те же люди, это одна группировка, люди, опирающиеся на тот же класс. А ему, как диктатору, важно было создать ситуацию маневра, возможности для себя не быть зависимым от одного узкого клана, который в один прекрасный момент мог решить: «А почему наш клан должен представлять Путин?». Он должен обладать чем-то большим, чем Иванов, который обладает только лояльностью 5-6 человек.
 
Михаил Соколов: Но мы должны признать, что маневр-то удался. По крайней мере, в отношениях с Западом?
 
Андрей Пионтковский: Поэтому Иванов был отвергнут. Путин колебался, как мне сказали, и я верю этому объяснению, оно было очень убедительно в деталях, до последнего момента между Зубковым и Медведевым. Это были как бы другие кланы.
И преимущество Медведева в том, что он великолепно работает на Запад и на интеллигенцию. Есть такая «профессия» в уголовном мире «аферист на доверии». Именно эту функцию в отношении либерального российского сообщества Медведев выполнял четыре года. Он гасил весь возможный протест и бунт достаточно влиятельных людей против тенденций нашей политической и экономической жизни.
Еще до кризиса, в 2008 году, даже до смены власти, было очень интересное исследование Михаила Афанасьева из «Никколо М». Он показывал, что второй слой элиты напрочь отрицает тенденции жесткой вертикали, бюрократического государственного капитализма. И представьте себе, что не было бы Медведева, и постепенно весь протест канализировался против Путина. А так – зачем? Вот есть Медведев, он говорит прекрасные вещи...
 
Михаил Соколов: То есть шло использование Медведева в качестве путинской маски, да?
 
Андрей Пионтковский: Да. Но эту маску надо убирать. Я сейчас с точки зрения путинского клана говорю.
Готовится вторая маска – маска Михаила Прохорова, который будет работать примерно на ту же аудиторию. То есть это блестящая находка, и он не хочет с ней расставаться. И его намерение вернуться, оно безусловное. Совершенно очевидно по поведению Медведева – прямо в глазах его читается – что он предлагает Путину такой компромисс, возвращаясь к той воображаемой лавочке, на которой они разговаривают: «Давайте продолжим...».

Интервью, которое я дала порталу Nieuw Amsterdams Peil в феврале, вот руки дошли перепостить. (На голландском).

Носик - мой герой! А вообще малодушненько так вышло с Быковым на пафосном До///де.